Родиться я умудрился «в рубашке», в понедельник, за день до дня рождения Зигмунда Фрейда, стало быть, в день рождения Карла Маркса. И если бы только это. Роды были не простыми. Осматривавший роженицу болгарский акушер (отец тогда был вице-консулом СССР в Болгарии) развёл руками и пытался сбежать от ответственности, однако отец запер дверь на ключ и спрятал его в карман… Когда роды были в разгаре в дверь позвонили. На пороге с обгоревшими ресницами, бровями, волосами и криком «пожар!» появилась жена консула – она этажом ниже в ванне с бензином пыталась выстирать мужу костюм. Отец цыкнул на неё и вытолкнул ладонью в лоб за дверь… За окнами и в доме суетились пожарные, вниз по мощёной булыжником улице с осторожным грохотом скатывали бочки с бензином со склада горючего, расположенного рядом с домом. Скучно не было.

По болгарскому обычаю рождённому в пожаре мальчику дают на счастье имя Огнян.
Но когда на следующий день мать пришла в себя после родов, оказалось, что в консульстве отец уже успел зарегистрировать рождение сына и назвал меня в честь «молодогвардейца» Олега Кошевого. Спасибо Фадееву, который не пережил своего позора - он-то прекрасно знал, кого делает героями...

Разумеется, с этими и многими другими обстоятельствами я был ознакомлен значительно позже. А пока просто рос – болезненным и удивительно любознательным. Благодаря этой любознательности и фирме «Сименс Хальске», монополизировавшей поставки всей электротехники в Болгарию, я рано познакомился с электричеством. Стандарт, специально разработанный фирмой для единственной страны, позволял ковырять пальчиком в дырочке штепсельной розетки. Конечно, я этим воспользовался! Металлическая игрушка, которая была на тот момент в моей левой руке, с треском врезалась в противоположную стену комнаты. Комнате было не менее 50-ти квадратных метров, а мне – не более двух с половиной лет. Электрошок оставил живым не только меня, но и мой интерес. Следующую попытку проверить, кто в дырочке живёт, я осуществил с тем же результатом, но уже не голыми руками, а вооружённый цветочком гвоздики, вынутой из вазочки с водой. Помню, помню комнату и розетку на стене, освещённой предзакатным солнцем. До сих пор помню!

В следующий раз интерес к электричеству обернулся ещё более драматическими последствиями. Было мне уже 8 лет, и жили мы в Киеве. К этому времени я уже знал кое-что об электричестве и электризации, знал, что электрон это янтарь по-гречески, что если потереть кусочек янтаря о шерстяную ткань, он притягивает к себе мелкие кусочки бумаги. И знал, что у мамы есть удивительное янтарное ожерелье из прозрачных гранёных бусин разных размеров. Хранилось оно почему-то в шкатулке со специальными нитками для вышивки, а она хранилась в запирающемся шкафу с отрезами тканей и прочими мамиными штучками. И мама его почему-то никогда не надевала. Однажды она что-то доставала из шкафа и забыла его закрыть. Как можно было не воспользоваться случаем? Конечно, я достал ожерелье из шкатулки и тайно играл им, и понёс его во двор, чтобы показать фокусы с электризацией товарищам. И так случилось, что нитка порвалась и бусины рассыпались. Я собрал их все до единой и отнёс домой в надежде сделать новую нитку для ожерелья незаметно для мамы. И до поры спрятал бусины в надёжном месте – под маминой кроватью. Но мама обнаружила пропажу гораздо раньше, чем я придумал, как исправить ожерелье. И начался допрос, на котором я сознался, что без разрешения взял ожерелье, и что носил во двор, и что нитка порвалась. И стыд за то, что я придумал такое нелепое место для хранения таких прекрасных бусин, заставил меня придумать сказку о том, что бусины все растерялись, и собрать их не удалось…
С этого момента начался сущий ад. Раз я взял без разрешения не принадлежащую мне вещь, значит, я её украл. Раз я украл, значит, я вор. А раз я вор, значит, меня отдадут в детдом. Вот только договорятся. И я стоял виноватый и оглушённый свалившимся на меня ужасом. Молча! Так же молча, как лежал под маминой кроватью проклятый янтарь. И было для меня совершенно невыносимо сказать – вот он, весь здесь... Мне было стыдно признаться, что я солгал!
Это была трагедия, – я теперь один, я никому не нужен. Ребёнку легко в это поверить, тем более тому, кого "нашли в лодочке, проплывавшей по речке Дунай"… С ужасом одиночества я лёг спать и утром пошёл в школу. После школы меня, полумёртвого от горя, «разговорила» соседка и научила попросить прощения у мамы. Потом я узнал, что мать сама не знала, как выйти из тупика, и попросила соседку помочь. Я был прощён с условием, что подобное больше не повторится. Так завершила свой гештальт мама. А я тайком достал проклятый янтарь, с трудом запихал все бусины (крупные были) в детский надувной шарик, бросил его в унитаз и спустил воду. Это было моё завершение гештальта и первое в моей жизни магическое действие.

После этого я научился так не говорить правду, чтобы не врать...

Мама часто рассказывала о войне, об эвакуационном госпитале, в котором она работала. С ней были оба её сына, мои братья. Младший (ему тогда было 6 лет) был убит у неё на глазах во время обстрела эшелона с ранеными с немецкого самолёта – спасибо Сталину, отказавшемуся подписывать Женевскую конвенцию... Мать видела даже трассирующую пулю, которая как искра промелькнула сквозь пышную причёску наклонившейся санитарки и вонзилась в спинку ребёнка. Он оказался единственным, кто тогда погиб во время налёта. Это было в 1941-м году. В августе 1945-го на японском фронте война для матери закончилась – прямо из госпиталя отец забрал её в загранку. Но от утраты она так и не оправилась. И уже в Болгарии местные врачи рекомендовали единственное верное средство излечения – родить ребёнка. Такова предыстория моего появления в этом мире. Мать зачем-то рассказала мне это в подростковом возрасте. Узнал я и о том, что из-за моей болезненности (а мог ли я родиться другим?) мать пожертвовала собой ради меня – она была вынуждена сидеть со мной дома, потому что я был не только не ясельным, но даже и не детсадовским ребёнком. А в старших классах школы я имел право свободного посещения и был освобождён от экзаменов, даже выпускных. Я рос, воспитывался и взрослел в состоянии непрерывного неоплатного долга. И только когда у меня появилась собственная семья, бесследно исчез мой многолетний ревмокардит, который, как известно, не лечится…

Отец был на войне политруком – из тех, которые собой поднимали бойцов в атаку. Он прошёл всю войну и закончил её в восточной Пруссии под Кенигсбергом. Как он уцелел в этой мясорубке?.. Про войну он почему-то ничего не рассказывал, а я почему-то и не спрашивал. А мать упрёками и слезами как-то незаметно вытесняла его от меня «в тень», и ей это удавалось.

Мне был 21 год, когда отец скончался от третьего инфаркта. Мать пережила его на 20 лет и почти перед самой смертью поведала мне ещё об одной своей жертве. Оказывается, ещё в Болгарии её полюбил один замечательный человек и предлагал выйти за него замуж. Помню, этот дядечка раза три навещал мать в Киеве. Последний раз мать отказала этому генерал-лейтенанту в отставке после смерти отца, чтобы меня не травмировать…

Только тогда я понял, почему мать никогда не носила то проклятое янтарное ожерелье.

Грустная, глупая и ненужная жертва. Тем более глупая, что мать сумела так обесценить в моих глазах отца, что только после его смерти я осознал, что он для меня значил.

Зачем мне была нужна такая правда?
Зачем ты всё это мне рассказывала, мама!? Чтобы я тебя больше любил?
Зачем так долго об этом молчал я? Может, об этом кому-то небесполезно знать?

Ложь - это право на личную жизнь. Кажется, так сказал Борхес.
Не всякая правда нужна человеку, тем более, что у каждого она своя.

Мне немало досталось в детстве. Может быть, поэтому я никогда не добывал «полезное ископаемое» под названием правда из своих растущих сыновей, теперь уже взрослых.

И тогда мои мучения с проклятым янтарём оправданы?..

P.S. Клиент в терапии никогда не расскажет мне всей правды о себе – ему это ни к чему.
А мне и подавно…


© 2011, Олег Кравченко